На правах рабочей рукописи

Борис Тараканов,

Антон Фёдоров

ПО СЛЕДАМ

ПОЕЗДА-ПРИЗРАКА

(роман)

«Берегись поезда!»

табличка на заброшенном

железнодорожном переезде

Часть первая. «Летучий итальянец».

МОСКВА, 1992 год

— Не могу обнадеживать вас, — печально икнув, сообщил капитан милиции. — Иногда документы, конечно, подкидывают. Но вот с деньгами и дорогим бумажником, скорее всего, придется проститься.

— Да ладно бы деньги! — потерпевший был не на шутку расстроен. — У меня там загранпаспорт лежал, права, журналистское удостоверение и еще куча важных документов...

Дежурный пожал плечами. Ему очень не хотелось принимать заявление у этого нестарого человека с седеющей бородкой и пронзительными грустными глазами.

— Мы, конечно, постараемся, Григорий Ефимович, — сказал он, еще раз глянув на «шапку» текста заявления, — но никаких гарантий я дать не могу.

— Я понимаю... Главное, я зазевался как-то странно. Будто затмение какое нашло. А когда опомнился, портфеля уже не было, представляете! Просто наваждение...

Капитан развел руками и сказал:

— Может, и гипноз какой. Сейчас ведь сами знаете — всяких «талантов» развелось. Раньше их хотя бы регистрировали худо-бедно, а теперь — так полный бардак... — он прервал монолог и с чувством зевнул. — Мы работаем над этим. Может, и вам сможем помочь...

Пришедший посмотрел на него, слегка покачал головой и вздохнул. «Ничем ты мне не поможешь, страж так называемого порядка...» — говорил его взгляд.

— Спасибо. Мне только остается пожелать удачи и вам, и мне.

С этими словами он встал и вышел. Дверь районного отделения милиции сердито хлопнула ему вслед.

РИМ, 14 июля 1911 года

Лето 1911 года выдалось жарким. Ранним утром четырнадцатого июля вокзал уже был переполнен. Это было неудивительно — туристическая компания «Mauro Sanetti», дабы привлечь богатых клиентов, устраивала развлекательную проездку для осмотра уникального сооружения своего времени — сверхдлинного горного тоннеля. Вопреки опасениям хозяина фирмы, желающих приобщиться к этому необычному путешествию оказалось предостаточно.

В ожидании отправления поезда великосветская публика собиралась в небольшие группы и в разговорах предвкушала впечатления, которые она получит от этой оригинальной железнодорожной поездки. Вокзал пестрел дорогими нарядами. В нежных лучах утреннего солнца на тонких изящных женских шейках неярким светом мерцали бриллианты, сапфиры, изумруды... Торговцы с лотка разносили по перрону сигареты, фрукты, сладости, пузатые бутылки с превосходным вином.

Неподалеку, почти особняком, стояла группа молодых людей — студентов Римского университета. Они громко смеялись, рассказывая друг другу пикантные анекдоты, не забывая в то же время поглядывать в сторону своих очаровательных подружек. Подойти ближе они не решались — молодые дамы находились в обществе родителей.

— Марио, куда это ты смотришь? — спросил Джузеппе.

— Куда же еще может смотреть ловелас Марио? — подхватил Антонио, — конечно же, на Донателлу, синьорину ди Лассо!

Вся компания взорвалась смехом. Все давно знали о неразделенной страсти молодого студента к дочери судьи.

— Смейтесь, смейтесь, — с улыбкой отвечал Марио. — Уже следующей весной я женюсь на ней.

Компания захохотала пуще прежнего. Синьор ди Лассо имел свои виды на брак дочери. И молодой, пусть и не бедный, студент Марио Джулиани в эти планы явно не вписывался.

— Будь осторожен, Марио, — сказал Федерико. — Как только судья узнает о твоем желании жениться на его дочери, он обвинит тебя в подготовке государственного переворота!

— Или в покушении на Святейшего Папу!

— Все равно она будет моей, — сказал Марио, с улыбкой глядя на прекрасную Донателлу, беседующую со своей тетей.

Студенты в очередной раз заразительно расхохотались.

— А чтобы вы в следующий раз не насмехались над своим приятелем, — продолжил Марио, — вас в поезде ждет ма-аленький сюрприз.

— Ты прямо в поезде попросишь ее руки? — сквозь смех спросил Андреа.

— Нет, в поезде я заставлю вас умереть от страха, — улыбаясь, ответил Марио, — вы у меня надолго запомните эту поездку!

Молодые люди еще долго смеялась бы над недостижимой мечтой своего друга, но дежурный по вокзалу ударил в сияющий на солнце станционный колокол, похожий на начищенную корабельную рынду, возвестив тем самым о скором отправлении поезда. Пассажиры проходили в вагоны, провожающие оставались на перроне, помахивая руками и платочками.

Колокол ударил снова. Паровоз протяжно фыркнул, залив перрон белым густым паром, и подал гудок. Колеса нехотя сцепились с рельсами и начали медленно поворачиваться, увлекая за собой весь состав. Гомон на вокзале усилился.

Постепенно набирая скорость, новый трехвагонный поезд покидал Римский вокзал, унося с собой сто шесть счастливых пассажиров. Они ожидали необычных и удивительных впечатлений от этой покздки. Этим ожиданиям суждено было сбыться.

РОССИЯ. 1992 год

Вот уже полчаса лопата натыкалась на камни. Глубины Вовка достиг небольшой, сантиметров в восемьдесят. А дальше, поначалу незаметно для себя самого, он постепенно отходил в сторону в пределах очерченных контуров предполагаемого «шурфа», и, дорывшись все до тех же камней, делал еще один шаг в сторону. Первые несколько минут, когда работа только начиналась, все казалось ему не очень страшным. Земля, конечно сухая, копать трудно. Корни растений сплелись и высохли так, что похожи на электрические провода. «Ну и что же? — успокаивал себя Вовка. — Хорошо отточенная лопата и крепкие руки могут многое сделать. Многое перебороть». По правде говоря, рукам было худо — кое-где на них вспухли болезненные мозоли. «И солнце не так страшно, — продолжал думать Вовка, — когда на голове панама, а во фляге есть вода. Кстати, о воде...» Вовка отложил лопату, отвинтил тугую крышку и сделал глоток. «Теплая...» — поморщился он.

— Эй! Сачок Иванович! — раздался неподалеку голос отца. — Ты чего делаешь? Я тебе где сказал копать?

— В западном углу, — тихо сказал Вовка.

— А ты сейчас где?

— В северном, — выдохнул подходивший к яме Стас. — У ребенка налицо полный топографический дебилизм. Вероятно, как следствие теплового удара.

— Сам ты дебил! — крикнул Вовка и швырнул лопату на дно ямы.

Лопата ловко подпрыгнула и полетела в сторону Стаса. Тот еле отскочил.

— Полегче, да? — строго сказал он Вовке. — Ну-ка, что тут у тебя?

Его взору открылось дно ямы.

— Ого, — сказал Стас. Он снял очки, протер их носовым платком и снова нацепил на уши.

Вовка почти с ненавистью смотрел на отца и Стаса, аспиранта исторического факультета МГУ. Нет, они, конечно, предупреждали его, что такое степь в конце июля, под палящим солнцем. Но он даже не предполагал, каких усилий стоит копать в этой степи яму. Яму шириной в два и длиной в три метра. Отец и Стас отнеслись к вовкиному испепеляющему взгляду совершенно спокойно — в конце концов, он сам напросился в экспедицию. Еще в Новогоднюю ночь он начал уговаривать отца и тот, будучи в приподнятом хорошим коньяком настроении, опрометчиво сдался — согласился взять с собой сына, но при условии, что Вовка будет покорно выполнять любую порученную ему работу. Жизнь археолога только в фильмах про Индиану Джонса бывает полной приключений, сказочных сокровищ и неожиданных открытий. В обычной жизни она, увы, наполнена пылью. Либо пылью библиотек и хранилищ, где, в основном, и проходит большая часть жизни настоящего исследователя умерших цивилизаций, либо пылью раскопок. Что, собственно, и было сейчас...

— Виктор Иванович, — многозначительно начал Стас после небольшой паузы, — сдается мне, что ваша теория о месте захоронения друидов-миноритов зашла в тупик.

— Вы заблуждаетесь, Станислав Игоревич, — невозмутимо ответил Виктор Иванович, — это не моя теория, а ваша.

— Позвольте с вами не согласиться...

— И не подумаю позволить!

— Я не буду больше копать, — бесцеремонно перебил их полемику Вовка.

Отец и Стас прервали дискуссию и повернулись к мальчишке.

— Вальдема-ар, — на одесский манер протянул Стас, — ты таки как-то странно разговариваешь с отцом, да? Ты таки делаешь ему неприлично!

Вовка задержал дыхание и отвернулся в сторону, чтобы не расхохотаться и тем самым не выдавать себя. Всякий раз, когда Стас начинал говорить по-одесски», а Вовку именовать Вальдемаром, его одолевал приступ смеха.

— А я ведь вас предупреждал, Виктор Иванович, — продолжил Стас разговор с начальником экспедиции и своим научным руководителем. — Ваша теория не выдерживает даже минимальной критики.

Виктор Иванович окинул окрестности взглядом, задумался на мгновение, и, хитро прищурившись, сказал:

— Станислав Игоревич, будьте столь любезны, передайте мне, пожалуйста, карту, если вас это не слишком затруднит.

— Не извольте беспокоиться, — ответил Стас, поднимая с земли плотную папку и протягивая ее Виктору Ивановичу. — Не затруднит.

Тот взял папку, спрыгнул в яму и разложили карту на траве. Стас спрыгнул следом. Вовка стоял чуть в стороне, взяв в руки лопату и опершись на ее черенок. Стас открыл папку, достал оттуда лист плотной бумаги, испещренный картографическими знаками, и... замер от внезапной догадки. Неужели вчера с Максимом они ошиблись в координатных расчетах? Если это так, то «исполнением любого желания» тут не отделаешься. Не тот человек Вовка, чтобы запросто простить такую ошибку.

— Ну и куда же ты смотрел, четырехглазый? — спросил начальник экспедиции у своего помощника, тыкая в карту карандашом.

Стас чувствовал себя гадко. Ни фига себе ошибочка! Триста двадцать четыре метра между двумя точками. Но самое страшное, что нужно было что-то сказать. Если не в свое оправдание, то хотя бы ради приличия. Двенадцатилетний парень с утра копал эту яму и, как выяснилось, не там, где надо.

— Зато я нюхаю и слышу хорошо, — выдавил из себя Стас, глядя куда-то перед собой.

— А что случилось-то? — спросил изможденный Вовка.

Он разглядывал причудливой формы камень на дне ямы и поэтому не уловил смысл разговора.

— Не там копали, — сообщил папа сыну благую весть. — А ты, ушастый, снимай стеклышки — бить будем.

Глядя в Вовкины глаза и на то, как его руки скользнули вниз по черенку лопаты, Стас решил, что Вовка воспринял эту идею буквально.

На самом деле Вовка чуть не плакал. Столько копать и все напрасно! И зачем он только напросился в эту дурацкую экспедицию! Три недели он только и делал, что копал и копал землю. Археологи не нашли ничего, даже самого захудалого черепка глиняного сосуда. А Вовка так надеялся. Он мечтал, что, по приезду домой, будет рассказывать ребятам во дворе и на уроках истории в школе о несметных сокровищах, которые он вместе с Максимом, Стасом и отцом отыскал в бескрайних степях. А толстая вредная историчка просто помрет о зависти!

— Вовка! За мной одно желание, — торопливо выговорил Стас, подняв к плечу указательный палец левой руки. — И потом, я не при чем, это все Максимка. Я ему только помогал.

— От имени Всемирной археологии объявляю вам благодарность, — торжественным тоном провозгласил начальник экспедиции, возложив руку на плечо сына. — И премирую вас выходным в двадцать четыре часа. Даже в двадцать пять. Так что до четырех часов завтрашнего дня ты, Вовка, предоставлен сам себе.

Вовка отвернулся и хлюпнул носом.

— Кстати, что-то Макса долго нет, — сказал отец. — Он часа два как должен был вернуться.

За невысоким холмом послышался странный механический шум. Археологи притихли. Непонятный, и в то же время смутно знакомый гул приближался. Если это Максим, то старенький опель, на котором он ездил, уж очень странно громыхал.

Археологи повернулись в сторону приближающегося гула и замерли в ожидании. Неожиданная догадка появилась в голове Стаса и удивлением отобразилась на его лице.

— Поезд... — пробормотал он. — Бред какой-то…

Он не успел договорить — в следующее мгновенье из-за холма выскочил паровоз. Пыхая паром и отстукивая на стыках невидимых рельсов, он тащил за собой угольную тележку и три вагона. Археологи от неожиданности отпрянули к противоположному краю ямы и, задрав вверх головы, смотрели на поезд с открытыми ртами. Паровоз был каким-то очень странным, не похожим на те, что еще не так давно ездили по дорогам необъятной Родины. В вагонах, таких же старых, как и паровоз, были наглухо задернуты шторы и кое-где открыты дверцы. Так же стремительно, как и появился, поезд скрылся за другим холмом — все его прохождение длилось секунд десять не больше.. Еще через несколько мгновений стих и шум. Археологи постояли в оцепенении какое-то время, глядя ему вслед.

— Интересно, — наконец выдавил из себя Стас, — сны наяву — это, все-таки, реальность или научная фантастика?

Вовка кивнул. Затем он повернулся в сторону отца, потом перевел взгляд на Стаса и, что было силы, ущипнул его чуть выше локтя.

— Уй-а!!! — вскрикнул Стас от боли.

— Не, — уверенно сказал Вовка. — Это не сон.

— А что же это тогда? — спросил Стас, потирая мигом образовавшийся возле локтя синяк.

— Возможно… пример коллективной галлюцинации, — несмело предположил Виктор Иванович. — Хотя конечно…

Его взгляд вцепился в алюминиевую флягу, точнее в то, что от нее осталось после того, как она попала под колеса поезда. Покореженная, фляга лежала в метре от ямы, из нее толчками вытекали остатки воды.

Наконец, археологи решились вылезти из шурфа. Обойдя кругом оба холма и внимательно осмотрев каждый метр земли, они не обнаружили никаких следов прохождения таинственного состава. До палатки шли молча. Через пару минут Вовка взобрался на спину Стасу, и тот смиренно нес его до палатки, отрабатывая «одно желание». Закон есть закон.

ИТАЛИЯ, 14 июля 1911 года

Поезд шел со скоростью около тридцати километров в час, чтобы дать пассажирам возможность оглядеть окрестности. А вокруг было на что посмотреть... К пассажирам давно пришло ощущение общности, причастности к знаменательному событию. Тем более что пассажиров было не так уж много.

Люди старшего поколения и более знатных родов все еще оставались на недосягаемой для общения высоте. Остальные же пассажиры, те, кто не отличался аристократическим происхождением, и, тем более, молодые студенты, давно уже запросто общались между собой.

Антонио Риттондини многих созвал в свое купе, выставив на столик огромную бутыль вина, сыр и слегка подсушенную тёмно-красную ветчину.

— Антонио, ты гений! — восхищались новые друзья, налегая на выпивку и закуску. — А что ты еще умеешь?

— Я? — удивился Антонио. — Да всё! Да я пою как тенор Бонифорти!

Это заявление встретило дружный хохот как старых друзей, так и новых знакомых.

— Браво-браво! — раздалось вокруг.

— Антонио, спой!

— Просим! Дорогой!

— Не стесняйся!

— Нет-нет, — отмахивался Антонио. — Ну что вы! Здесь, и без концертмейстера...

Холеная женская ручка легла на его предплечье.

— Вы ведь не откажете даме? — спросила молодая белокурая женщина. Антонио и не заметил, когда это она села рядом с ним. Ведь до сих пор на этом месте сидел весельчак Бруно...

Но раздумывать было некогда — сидящая рядом дама была сказочно хороша. Антонио скользнул по незнакомке глазами, невольно останавливая взгляд на совершенных деталях ее фигуры.

— Ну, разве что ради вас... — смущенно проговорил он. — Правда, я не знаю вашего имени.

— Меня зовут Анна. Анна Джильи. Я еду в первом вагоне. А к вам зашла на вашу вечеринку. Можно?

Со всех сторон раздалось:

— Конечно! Какие могут быть возражения!

— Почтём за честь!

— И потом... — добавила гостья, — мне очень нравится имя Антонио. Так сложилось.

— Первый вагон — это ведь сплошные купе-люкс! — шепнула хохотушка Франческа добродушному увальню Паоло. — Говорят, там даже настоящая ванна есть!

— Ну и что? — спросил тот.

— Как что! — вспыхнула Франческа. — Там же сплошная знать!

— А что бы вы хотели услышать? — спросил Антонио, польщенный столь неожиданным признанием очаровательной незнакомки.

— То, что вы сами готовы нам предложить, — светским тоном ответила красотка.

Все, сидящие и стоящие в купе, с интересом наблюдали за их диалогом.

— Может, Верди? — неуверенно спросил Антонио. — Например, «Va, pensiero...» Так, чтобы все подпели.

— Прошу вас, — царственно улыбнулась собеседница.

Антонио прокашлялся, направил взгляд в угол купе и запел:

— Va, pensiero sull'ali dora-a-a-te... (СНОСКА: «Лети мысль на золотых крыльях...» — итал.) — голос его был звучным, с красивым бархатным тембром.

— ...Va ti posa sui clivi e sui colli... (СНОСКА: «Над холмами и над долинами», — итал.) — воодушевленно и стройно подхватили все.

Этот знаменитый «Хор пленных евреев» из оперы «Навуходоносор» вот уже много лет считался неофициальным гимном Италии.

Паоло принялся энергично дирижировать. Вскоре к поющим подтянулись из других купе. Каждый, кто стучался в дверь, получал в свою чашку или стакан порцию вина из неиссякаемой бутылки Антонио и по кусочку сыра и ветчины.

Марио Джулиани распевал вместе со всеми, но при этом не забывал поглядывать в окно, вперед по ходу поезда. Он с нетерпением ждал появления тоннеля. Именно перед въездом в него он собирался поразить попутчиков своим розыгрышем. Тоннель этот был построен совсем недавно, но уже успел произвести газетную сенсацию, поскольку получился одним из самых длинных в мире. Шутка ли — целый километр внутри горы! Наконец, за поворотом показалось круглое жерло, в которое упирались четыре блестящие нитки рельсов. Марио поднялся и, тихонько извинившись, стал пробираться к выходу.

— Ты куда? — крикнул Марко вслед приятелю, уходящему в сторону своего купе.

— Сейчас вернусь, — ответил Марио, — я же обещал сюрприз.

Дверь купе захлопнулась за его спиной.

— Del Giordano-o le rive-e salu-u-ta... — приглушенно доносилось из-за двери. (СНОСКА: «Поклонись берегам Иордана...» — итал.)

Проводник, невольно подпевая стихийному хору, прошел от начала вагона в конец, зажигая на ходу изящные керосиновые светильники на стенах.

Марио достал из-под кожаного диванчика плетеный сундучок и резким движением откинул крышку. В сундучке лежал палисандровый ларец. Золотые углы и накладки тускло блестели в полумраке купе. Непонятно от чего, но по телу Марио пробежал неприятный холодок. На мгновение он испугался, но через мгновение уже улыбнулся предвкушению эффекта от шутки, что собирался проделать. Не вынимая ларца, Марио повернул в замке маленьким ключом, поднял крышку, дождался пока поднимется механическая подставка и осторожно взял череп. Странно — он показался Марио неожиданно теплым. По купе прошелся легкий ветерок. Дернулись занавески на окнах. Недовольно колыхнулось пламя внутри стеклянной колбы керосиновой лампы. Молодой студент еще раз подивился легкому чувству незнакомого страха, и в предвкушении успеха своей проделки вышел из купе.

— ...Arpa d'or dei fatidi-i-ci va-a-ti... (СНОСКА: «Золотая арфа наших пророков...» — итал.) — многоголосно и стройно скандировали гости Антонио.

Поезд вошел в тоннель. Вагон погрузился в голубоватый полумрак, по стенам заплясали трепетные отблески света от керосиновых ламп. Марио шел медленно, со зловещей улыбкой на лице. Перед собой на вытянутой руке он нес череп, сокрытый до поры до времени парчовой тканью.

— Ну что, все поете? — замогильным голосом проговорил Марио. — Сейчас я покажу вам пленных евреев с Захарией во главе!

Пение прекратилось, пассажиры с застывшими улыбками на лицах на время замерли, в ожидании, что же будет дальше.

— Ты чего это Марио? — недовольно спросил Антонио, прерванный в апогее певческого удовольствия.

Марио не ответил. Выдержав небольшую паузу, он сорвал прочь покрывало с руки. Все вздрогнули, женщины и девушки вскрикнули.

— Что это? Черт побери, что это такое? — раздалось в купе.

— Мне страшно!.. Мне страшно!!!

— Помогите! Кто ни будь, помогите!!!

— А-а-а!!!...

Марио не сразу понял, что причина этих криков вовсе не его проделка. В соседнем купе раздался душераздирающий женский визг. Марио вздрогнул и посмотрел на череп в своей руке, затем оглянулся вокруг. Легкий, какой-то молочный, туман постепенно заливал все окружающее пространство. Марио вдруг почувствовал, что непонятный страх, который слегка «пощекотал» его в купе, вдруг навалился душной и липкой волной. Дышать становилось всё труднее.

Туман сгущался. В какой-то момент Марио посмотрел на свою левую руку — ему показалось, что она стала влажной и липкой. В соседних купе слышались истошные вопли — и мужские, и женские. Антонио сидел неподвижно, глядя остекленевшим взглядом в угол купе. Губы его беззвучно двигались, словно повторяя слова прерванного хора из оперы Верди. Сидящая рядом с ним незнакомая красивая дама, словно в помешательстве, закатила глаза и внезапно зашлась каким-то душераздирающим истерическим хохотом, породившим новую волну ужаса — пассажиры бросились врассыпную из купе Антонио и страшный смех катился за ними, настигая даже в дальних концах вагона. Марио едва увернулся, чтобы его не сбили с ног. Наполовину опустевшая бутыль с вином опрокинулась — красная струя из нее почему-то не хлынула на пол, а потекла медленно, словно загустевшая кровь. Непонятная сила раскачивала вагон из стороны в сторону, пассажиры метались по всему поезду и кричали от охватившей их необъяснимой паники. Их крики смешивались с душераздирающим хохотом белокурой незнакомки из оставленного купе.

Туман вокруг становился все более густым. Теперь он уже стекал по лицам и собирался на одежде. Марио вбежал в свое купе и положил череп на стол. Он метнулся к двери, чтобы бежать к Донателле, но вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. С дрожащими от страха губами Марио медленно повернулся. Череп смотрел прямо на него. В пустых глазницах было темно, но за этой темнотой угадывалось НЕЧТО, нацеленное прямо на Марио. Оно звало и притягивало. Оно что-то обещало и пугало одновременно... Марио сделал еще один шаг, но тут порыв ветра ударил в липкое от белого тумана лицо и в ушах появился чудовищный шум. Марио пронзил отчаянный ужас.

— А-а-а-а-а-а-а!!! — закричал он, упав на колени и зажимая уши руками.

Несколько секунд он пробыл так, согнувшись и покачиваясь из стороны в сторону. Затем резко встал и отскочил к двери, ударившись об нее спиной. В почти непроницаемом тумане Марио вдруг ясно увидел нацеленные на него пустые глазницы и почувствовал таящуюся в них бездну. До его слуха долетел непрекращающийся хохот повредившейся в уме красотки из купе Антонио. Шум в ушах усилился.

Не помня себя от страха, Марио нащупал ручку, открыл дверь и вывалился в коридор. Коридор был пуст, но Марио этого не видел — липкий туман застилал глаза. Он шел, зажимая уши руками. Раскачивающийся вагон кидал его от одной стены к другой.

Очутившись в тамбуре, Марио повернулся влево, протянул руки вперед и нащупал дверь вагона. Найдя ручку, он повернул ее и почувствовал, что дверь открылась. Вагон в очередной раз качнуло и тело Марио, не найдя опоры, провалилось в пустоту.

Упав на гравий, Марио прокатился по нему несколько метров и затих, скорчившись от боли и ужаса.

Кто-то тронул его за плечо, потом подхватил и поволок. Волна чудовищного страха постепенно сходила на нет. Марио открыл глаза. Тащивший его оказался проводником в изрядно потрепанной форменной одежде. Вскоре он выбился из сил и усадил Марио на гравии неподалеку от входа в тоннель. Молочно-белый туман постепенно рассеивался. Проводник сел рядом на гудящую рельсу.

Оба они посмотрели вслед поезду — мерно отстукивая на стыках, он уходил все дальше, скрываясь во мраке туннеля и в густом молочном тумане. Огни последнего вагона прощально мигнули и пропали из виду. Только стук колес, все удаляясь, напоминал об уходящем составе. Вскоре стих и он.

РОССИЯ. 1992 год

Максим приехал только к вечеру. Он был местным, жил в Старом Кургане — небольшом городке в тридцати двух километрах от места раскопок. С Виктором Ивановичем он был давно знаком — первый раз они встретились в Гамбурге, на международном семинаре по археологии. Потом вместе участвовали в раскопках у Черного моря — в Турции, в Болгарии... А теперь общими усилиями искали в степях древние капища друидов, неизвестно каким образом оказавшихся в этой части Европы.

— Ты где пропадал? — в задумчивости спросил Виктор Иванович.

— Колесо пробил, — возбужденно ответил Максим. — Представляете, в степи на гвоздь напоролся. Бывает же такое…

— Бывает и не такое, — пробормотал Стас, доставая бутылку пива из походного холодильника.

Вовка помог перенести из машины продукты и, поставив в палатку последнюю коробку, упал на свою раскладушку. Стас продолжал пить пиво и попутно просматривал свежие газеты, привезенные Максимом.

— Что-то вы невеселые, — сказал Максим. — И Вовка какой-то угрюмый.

— Яму не там копал, — пояснил Стас. — Ошиблись мы с тобой на триста двадцать метров. С хвостиком...

Стас вдруг напрягся и отставил бутылку с пивом в сторону. Его взгляд впился в одну из статей. Пробежав ее до конца, он передал газету Виктору Ивановичу. Тот молча принял ее и погрузился в предложенное чтиво.

— Дела, — сокрушенно сказал Максим. — Вовка, наверное, обиделся.

— Да уж не обрадовался, — все так же задумчиво сказал Стас. Он поднялся и с почти пустой бутылкой начал прохаживаться по палатке.

— Ну не из-за этого же вы такие задумчивые, — сделал вывод Максим. — Что случилось-то?

Начальник археологической экспедиции слегка встряхнул газету, похрустел ею, сложил пополам и прочел:

«Удивительный феномен мировой железнодорожной сети — «поезд-призрак», периодически возникающий на разных ее участках. О нем говорят и пишут не первый год. Тем не менее, напомним, о чем идет речь: в 1911 году трехвагонный туристический состав покинул римский вокзал, вошел в сверхдлинный горный тоннель в Ломбардии и... бесследно исчез.

Двое из ста шести пассажиров сумели выпрыгнуть из вагона перед самым исчезновением поезда и впоследствии поведали следующее: при въезде в тоннель поезд попал в облако молочно-белого тумана, который с каждой секундой становился все более вязким. При этом всех пассажиров охватило чувство страха, близкое к панике. Тоннель впоследствии тщательно обследовали, но даже копоти от паровозного дыма на его сводах не было обнаружено. Через несколько лет вход в тоннель замуровали, а во время 2-й мировой войны в него попала американская авиабомба…

Правда, спустя годы, выяснилось, что злополучный поезд прошел и снова исчез там, где никто не ожидал его встретить — в столице Мексики. В тот же период были обнародованы записки известного мексиканского психиатра Энрико Перейра о том, как однажды в Мехико появились 104 (!) итальянца, сразу попавшие в психиатрическую лечебницу, т.к. утверждали, что прибыли в Мехико из Рима на… поезде.

Загадка заключалась в том, что записки Перейра были сделаны в 40х годах XIX века! Этот факт навел некоторых исследователей на мысль о том, что поезд каким-то образом прошел еще и сквозь Время...»

Максим помолчал несколько секунд в нерешительности и высказался:

— Ну и при чем здесь это фуфло?

Стас остановился, посмотрел а часы, поднял взгляд и ответил:

— Сорок минут назад этот поезд был здесь.

Максим несколько секунд переваривал услышанное, потом ответил с улыбкой уставшего от жизни психиатра.

— Стасик, ты, наверное, перетрудился сегодня. Устал, когда яму копал, да?

— Устал сегодня Вовка. Это он копал яму. А поезд мы видели втроем.

Максим с недоверием смотрел на Стаса, а потом перевел взгляд на Виктора Ивановича. Тот подтверждающе кивнул головой.

— Ерунда какая-то, — сказал Максим. — «Поезд-призрак»… да и откуда в степи рельсы? Я читал об этой легенде. Эта штука, говорят, раньше тоже появлялась, но только на железных дорогах. А вот чтобы в степи… по траве.

В руках Виктора Ивановича появилась раздавленная фляга. Он коротким, резким движением бросил ее в Максима.

Тот поймал флягу и принялся непонимающе разглядывать.

— Ее переехала наша коллективная галлюцинация, — пояснил Стас.

Максим посмотрел на Стаса, на Вовку, затем снова перевел взгляд на расплющенную флягу.

— Вот, тут еще написано, — Виктор Иванович хрустнул газетой:

...Этим явлением заинтересовались многие исследователи «непознанного» во всем мире. В некоторых странах на изучение железнодорожного феномена даже были выделены бюджетные средства, организованы исследовательские лаборатории. Однако же, сколько-нибудь ощутимых результатов получить не удалось. Железнодорожный фантом по-прежнему появляется в разных участках земного шара. Единственный вывод, к которому приходят все исследователи, когда-либо занимавшиеся этой проблемой, состоит в том, что в появлении «Поезда-призрака» есть определенная закономерность: он всегда проходит по железнодорожному полотну — то есть либо по уже существующей железной дороге, либо там, где рельсы были проложены в прошлом, а теперь сняты. Или же в тех местах, где рельсы будут проложены в будущем...

— Я знаю вас много лет, — сказал Максим. — И вы еще ни разу не произвели на меня впечатление идиотов. Так что, хоть и с трудом, но я начинаю верить в ваш рассказ. Кстати, в этой же газете, в передовице, написано, что через степь скоро будет построена прямая железнодорожная ветка, которая соединит Старый Курган с Юго-западной железнодорожной сетью.

— Ну, вот вам и дорога в будущем, — сказал Виктор Иванович. — Как ученый-практик, я с большим сомнением отношусь к существованию этого поезда. Но как человек в здравом уме и твердой памяти, готов подписаться под каждым словом этой статьи. Потому что видел поезд-фантом собственными глазами.

Виктор Иванович замолчал и после небольшого размышления вышел из палатки. День клонился к вечеру.

«Странно все... — думал Виктор Иванович. — Свидетелем такого становятся раз в сто лет, да и то далеко не все. Я столько повидал в жизни, но понятия не имею, как на все это реагировать...».

Стас с Максмом сделали новые расчеты и ушли в степь делать новую разметку для раскопок. Завтра они сами возьмутся за лопаты. И, конечно же, Вовка будет ходить по краю шурфа и издевательски давать советы — как копать, куда бросать. А Стас с Максимом через какое-то время начнут наигранно сердиться и обещать надрать ему уши, если он сейчас же не уйдет. Вовка, конечно же, не уйдет. Он будет продолжать экзекуцию виновных в такой большой ошибке. Но, с другой стороны, если бы Стас с Максимом не ошиблись, и он не выкопал этот ненужный шурф, стали бы они свидетелями столь загадочного явления, как «Летучий Итальянец»? Кто знает...

МАЛОРОССИЯ 1857 год

— Плоха будет осень, ой плоха... — привычно скривилась бабка Кривуха.

Ее на деревне так и звали — Кривуха. Была она низкорослой, крючконосой, действительно кривой на один глаз. Голова ее всегда мелко тряслась. Когда она разговаривала, во рту был виден только один зуб-клык — большёй и жёлтый. Старики поговаривали, что она — ведьма, но молодые им почти не верили.

— Зальет нас всех... — продолжала Кривуха. — Не к добру все... Прютили чернокнижника, вот и покарает нас Бог.

— Да брось ты, Кривуха! — раздался слева глуховатый голос. — Не чернокнижник он. А так... у панов, сама ведь знаешь, свои причуды.

Наступившая ночь принесла с запада тяжелые свинцовые тучи. К утру полил нудный монотонный дождь. Жители выходили из своих домов, смотрели на небо, досадно сплевывали и вздыхали:

— Кривуха-то, как знала...

— Небойсь, сама и зробыла, ведьмака проклята!..

Последнее, впрочем, говорилось без подобающей таким вердиктам злобы.

Приземистые мазанки забытой Богом малороссийской деревеньки смотрели на мир мутными глазницами покосившихся окон. Дожди здесь не любили. А уж осенью — и подавно. Как зарядит, так считай целую неделю ни одного сухого дня — дороги размоет, до города и не доехать.

Однако на третий день, к удивлению старожилов, дождь кончился. Ранним утром заскрипели ворота — жители выгоняли коров попастись остатками травы.

Свист кнута разрывал глухой туман и наполнял собой рассветную тишину. Наконец, рассвело. На колокольне стоящей на невысоком холме кладбищенской церквушки грустно ударил колокол, созывая прихожан к тихой деревенской литургии.

Около полудня из широких, покосившихся от времени ворот обветшавшей панской усадьбы вышла тощая, серая в яблоках лошаденка, запряженная в телегу. С трудом преодолевая размытую дождем дорогу, она вышла на широкую тропу, ведущую к старому кладбищу на холме. На телеге покоился дорогой дубовый гроб, обитый позументом, украшенный металлическими углами и бронзовыми ручками по краям.

Под уздцы лошаденку вел низенький мужичок в распахнутом овечьем полушубке. За телегой, тяжело ступая, двигалась Кривуха — завсегдатай всех деревенских похорон — а за ней еще с десяток человек. Среди них была высокая женщина с узким печальным лицом. Она вела за руку светловолосого мальчика лет двенадцати отроду. Мальчик то и дело косился на телегу — в его взгляде выражались любопытство и страх. Несильный, но безотчетный.

На протяжении всего пути никто не разговаривал. Слышались только приглушенные вздохи, да негромкие покрикивания мужичка, который то и дело тпрукал кобылку, направляя на нужный путь. Мальчик тоже молчал, понимая, что сейчас не время для разговоров — не гоже попусту болтать, когда хоронят человека.

Поднявшись на холм, процессия прошла вдоль невысокого забора и остановилась возле открытых ворот кладбища. Четыре мужика подошли к телеге, набожно перекрестились, подняли гроб и осторожно понесли его на плечах мимо неровных рядов крестов к свежевырытой могиле. Люди, шедшие за лошадью, последовали за ними. Возле могилы мужики поставили гроб на две круглые табуретки, отряхнули руки, снова перекрестились и отошли в сторону. Подошедшие люди остановились неподалеку, но подходить близко к могиле не стали.

На тропинке, ведущей от храма показались нестарый священник, трое певчих и невысокий лысоватый алтарник. В руках у последнего слегка дымилось блестящее бронзовое кадило.

— Батюшка, отец Василий, благословите... — послышалось из толпы.

— Бог благословит, — негромко отвечал священник, перекрестив людей и открывая потертый требник.

— Благословен Бо-ог на-а-аш... — нараспев провозгласил он. — Всегда-а, ныне и присно, и во веки веко-ов...

— А-ами-инь... — не очень стройно протянули певчие.

Все, кто стоял на кладбище, перекрестились. Мальчик отпустил руку матери и тоже перекрестился. Вскоре его внимание переключилось на окружающий пейзаж — взгляд начал блуждать по крестам и памятникам на могилах, по тускло блестевшему за деревьями куполу кладбищенской церкви. Он почти не вслушивался в печальные строки чина отпевания.

— Блажени непорочнии в путь… — провозглашал отец Василий.

— Помяни, Господи душу усопшего раба Твоего… — привычно вторили ему певчие.

Пришедшие на кладбище чуть склонили головы.

— Ходящи в законе Господни-и…

— А почему гроб-то закрытый? — тихонько спросил только что подошедший кладбищенский сторож.

— …помяни, Господи душу усопшего раба Твоего…

— Говорят, ему голову отсекли, — послышался хрипловатый голос Кривухи. — На второй день, как преставился.

Сторож испуганно перекрестился и сделал шаг назад. Все долгое время стояли молча, лишь вздыхая и крестясь вместе с отцом Василием и певчими.

— … в месте светле, в месте злачне, в месте покойне… — продолжал распевать священник.

— А не брешешь, Кривуха? — неожиданно спросил низкорослый старик с редкой бороденкой. — Тебе-то откуда ведомо?

— …отнюдо же отбеже болезнь, печаль и воздыхание, всякое согрешение, содеянное им…

— Откуда надо, оттуда и ведомо! — обиделась Кривуха.

— Да, говорят... — ответил сбоку чей-то негромкий голос.

— Во блаженном Успении вечный поко-ой, — провозгласил батюшка. — Пода-аждь, Господи, усопшему рабу Твоему Александру-у, и сотвори ему вечную па-а-мя-ать.

— Ве-е-ечная па-а-мя-ать... — затянули певчие. Из толпы им тихонько подпевали.

— А чего ж не в храме-то отпевают? — вновь спросил сторож.

— Владыка, говорят, не благословил, — последовал ответ.

— Грехи наша… — сторож сокрушенно покачал головой и снова перекрестился.

— …души их во благих водворя-ятся…. — сосредоточенно выводил священник.

— Да что голову-то, — вмешался третий мужик с одутловатым сизым лицом, — его ж небось только осиновым колом убить можно. Да, Кривуха?

— Истинно так, истинно... — странно запричитала бабка, мелко тряся головой. — Негоже гнать коня вперёд, если наткнулся на его же следы…

Наконец, певчие трижды пропели «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас...» — отпевание кончилось. Отец Василий благословил подошедших к нему прихожан и в сопровождении певчих и алтарника двинулся к кладбищенской церквушке.

Мужик в полушубке вернулся к телеге и принес вожжи.

— Он чай не упырь, что его колом-то протыкать, — сердито сказал он, повернувшись к Кривухе.

— А кто же он?

— А Бог его знает… Родился-то здесь, потом в город уехал. Писатель говорят, был известный, сочинитель. В Москве жил. А боле ничего не знаю.

— Так чего ж не в Москве хоронют-то? — спросил сизоликий мужик.

— Воля его последняя была, чтоб на родине стало быть погребли.

Четыре мужика приподняли гроб на вожжах и перенесли к могиле. На какое-то время он, покачиваясь, завис на над ямой, а затем медленно стал опускаться вниз. Внезапно у одного из мужиков сорвалась вожжа. Никто не успел и глазом моргнуть, как он с криком отскочил от могилы, потирая правую руку, словно от ожога. Гроб накренился и ухнул вниз. Раздался громкий удар, вспугнувший стаю воронов, облюбовавших невысокое дерево на соседней могиле — с громким карканьем они поднялись в воздух и принялись описывать круги над кладбищем. Толпа ахнула.

— Отмучился, горемышный, — проговорила Кривуха. — Вона как земля-то его к себе притянула.

Ей никто не ответил. Из-под гроба вытащили вожжи. Каждый, из стоящих на кладбище, по очереди подошел к могиле и бросил в нее горсть земли. Толпа постепенно рассеивалась. Вскоре у могилы остались только два могильщика, которые принялись молча и споро заваливать яму сырыми комьями земли.

— Мама, а зачем ему голову отрубили? — спросил мальчик, тронув высокую женщину за рукав.

— Не знаю, сынок, — ответила мать, поворачиваясь лицом к храму и осеняя себя крестным знамением. — Может, и не отрубили вовсе. Мало ли чего люди болтают.

РОССИЯ. 1992 год

Ночь нехотя опускалась на маленький городишко. Сумерки сгущались неторопливо, будто сомневаясь. Виктор Иванович, Максим, Стас и Вовка стояли на перроне вокзала, скупо освещаемого тусклыми желтыми фонарями. Вокзал был практически пуст, а на перроне народу не было вовсе. Над рельсами стелился легкий туман.

Виктор Иванович молча курил. Поезд на Москву задерживался на пятьдесят минут. Ночь была теплой и археологи решили не ходить в зал ожидания, а остаться на перроне.

— Ну что же, — сказал Максим. — Как говорится, мой дом — ваш дом. Приезжайте чаще.

— Спасибо, Макс, — ответил Виктор Иванович. — На следующий год обязательно приедем. А, Вовка? На следующий год поедешь с нами?

— Поеду, — ответил Вовка с плохо скрываемой улыбкой. — Если возьмете.

— Ну-у-у… — протянул Стас. — Если будешь землю копать, отчего же не взять.

Археологи хохотнули неровным хором.

— Злой ты, Стас! — обиделся Вовка. — Говорят, что все очкарики добрые, а ты злой.

— Я не злой, — с улыбкой ответил Стас. — Я дальновидный. А очки я скоро сниму. У меня ведь операция в клинике Федорова.

— Не бойся, Вовка. Не заставит он тебя землю копать, — успокоил мальчишку Максим. — И в следующий раз обязательно клад найдешь. Только ты ведь теперь знаешь, что в археологии клад — это не только золото.

— Знаю, — сказал Вовка. — Иногда полугнилая дощечка гораздо ценнее для науки, чем жемчужное ожерелье.

— Какой хороший мальчик растет, — улыбнулся Виктор Иванович.

— Весь в папу, — подметил Стас.

— Ну, тогда дай своему ребенку золотой, — сказал Вовка. — А он на него газировки купит.

Папа залез в карман брюк и достал купюру. Сын взял ее и побежал к зданию вокзала.

— Вовка, магазин на втором этаже, — крикнул Максим. — Как поднимешься по лестнице, сразу направо.

Мальчик скрылся в здании вокзала. Археологи продолжали беседовать, обсуждая перспективы новых раскопок. До поезда на Москву оставалось тридцать пять минут.

— Ну что же, — сказал Максим. — Теперь мы точно знаем, что случайно осевшие здесь друиды делали капища гораздо южнее.

— Или восточнее, — уточнил Стас. — Вряд ли они хоронили соплеменников так близко — это могли бы обнаружить.

Только сейчас Стас заметил, что Виктор Иванович смотрит куда-то сквозь Максима. Смотрит так напряженно, как будто пытается прислушаться к чему-то в этой ночной тишине.

— Виктор Иваныч, — окликнул его Стас. — Бо-осс...

— Да?.. — как-то отрешенно отозвался Виктор.

— Что-то случилось?

— Нет, но…

— Что «но»? — спросил Максим.

— Вы ничего не слышите? — спросил Виктор Иванович.

В этот момент откуда-то слева раздался протяжный гудок. Через мгновение из тумана с шумом выехал маневровый тепловоз.

— Обыкновенный толкач, — ответил Стас.

— Нет, до этого.

— Ничего особенного, — подтвердил Максим. — Обычные вокзальные звуки.

— Да нет же! — с досадой махнул рукой Виктор Иванович.

Маневровый тепловоз проехал, грохоча, и исчез в тумане. Шум стих. Виктор поднял палец.

— Слышите?

— Что? — спросил Максим.

— Прислушайся, Стас! — настаивал Виктор.

Стас искренне мобилизовал весь свой слух.

— Ну же!

— Что «ну»? Ну поезд идет где-то рядом. Это нормально, мы на вокзале, а не в аэропорту!

— Звук, Стас. Слушай звук! Слышишь?

— Что именно? — искренне не понимал Стас.

— Черт возьми, он точно такой же, как тогда, в степи!

Виктор отстранил Максима в сторону и двинулся к краю перрона. Его собеседники в недоумении смотрели на своего научного руководителя. Стас удвоил слуховые усилия и оцепенел — перестук колес на рельсах был обычным, но ржавые звуки давно не смазываемых механизмов показались ему поразительно знакомым. Да еще эти характерные «чухи»…

Стас подошел к Виктору Ивановичу. Тот стоял у самого края перрона и всматривался, даже, скорее, вслушивался в туманную даль. Глаза его постепенно заволакивала мутная пелена.

— Планеты сошлись... — пробормотал начальник экспедиции каким-то незнакомым, низким голосом. — Триста лет... Триста лет — за одно мгновение слияния в точке Философского Камня...

— Что?! — испугался Стас.

Виктор Иванович не шевелился. Глаза его наполнялись какой-то неземной тоской — казалось, он не видел ничего, кроме того, что было открыто в данный момент его внутреннему взору.

— Виктор! — громко сказал Максим.

— Гиперборейская амальгама... — глухо произнес Виктор Иванович. — Они вернулись... Зеркало... Боже, как глупо!..

— Что глупо?!! — в ужасе крикнул Стас. — Что с ва...

Он не успел договорить — справа из легкой дымки медленно выкатился паровоз. Как и в первый раз, он был очень старым и тянул за собой несколько вагонов. Шторы в них были наглухо задернуты, дверцы кое-где открыты. Стас шарахнулся от края платформы, Виктор Иванович остался стоять на месте. По рельсам, ржаво громыхая на стыках, шел поезд-призрак. Когда с ними поравнялся паровоз, археологи заметили, что в нем нет машиниста. Еще через несколько секунд поезд остановился. Паровоз выпустил облако пара.

— А я, мужики, признаться, вам до сих пор так и не верил, — ошарашено сказал Максим. — Теперь сам все вижу. Красавец, ничего не скажешь.

— Макс, что с ним? — коротко спросил Стас.

— Понятия не имею... — растерянно ответил Максим, тронув начальника за плечо. — Виктор Иванович!

Поезд стоял в конце перрона, мерно пофыркивая паром. Задник последнего вагона казался каким-то заиндевелым, словно старый склеп.

— Виктор Иванович, а не для киносъемок ли привезли сюда этот... реквизит, — из последних сил усомнился Стас.

— А вот это тоже для киносъемок? — Максим указал куда-то вниз.

Стас не поверил своим глазам — рельсовая колея была не десяток сантиметров шире «размаха колес» поезда, как он мысленно окрестил ширину колесной пары. Колеса как бы висели в пустом пространстве между рельсами.

Виктор вдруг дернулся и повернул голову к Стасу. Глаза его на мгновение прояснились.

— Стас! Если что, довези Вовку до дома.

— Иваныч, ты что? Не дури! — Стаса охватил ужас. — Остановись!

— Я должен Стас! Я должен, — горячо ответил Виктор, почему-то закатывая глаза. — Это зов... Сейчас или никогда! Тысячи людей гоняются за этим «Летучим Итальянцем» с одной лишь целью — хотя бы увидеть его. А я могу в него войти. Понимаешь? Я могу! Потому что вот он — стоит передо мной! Вот он! Он мой!

— Если вообще в него можно войти, — пробормотал Максим, на всякий случай обхватив запястье начальника. — Виктор, это же фантом! Его нет! Да что с тобой!!

— Вот сейчас и узнаем, — подвел черту Виктор.

Паровоз устало вздохнул, поезд дернулся, лязгнул сцепами вагонов и медленно начал движение.

— Прощаться не будем, ни к чему. Стас. Я на тебя надеюсь.

— Нет!.. — только и смог вымолвить Стас, глядя в снова странно помутневшие глаза Виктора Ивановича. — Нет!

Поезд набирал скорость. Виктор, вдруг отдернул руку, высвобождая запястье из пальцев Максима, и как заправский спринтер, рванул с места. Вовка, вышедшей из здания вокзала, сильно удивился, когда увидел, что его отец куда-то бежит. Он хотел его окликнуть, но не смог — отец бежал за поездом. За тем самым «призраком», которого они видели в степи.

— Папа... — наконец выдавил из себя Вовка.

В эту секунду Виктор прыгнул на подножку последнего вагона. Не сумей этого сделать сейчас, то в следующее мгновение он уже не допрыгнул бы. Держась за поручни Виктор поднялся в вагон. Как только он скрылся из виду, тотчас за ним закрылась дверь вагона.

— Па-а-а-па-а!!! — протяжно крикнул Вовка и побежал в сторону уходящего поезда. Бутылки с «Байкалом» упали на асфальт и шипучие брызги вместе с осколками разлетелись в разные стороны.

Колеса монотонно отстукивали ритм. Через несколько секунд последний вагон скрылся в дымке.

— Папа-а... — выдохнул Вовка и опустился на асфальт.

Мерно постукивая, поезд удалялся и вскоре его звук совсем исчез. Вовка сидел на асфальте и смотрел в сторону, где только что исчез «поезд-призрак», унося в своем чреве отца. С путей грустно светил красные и синие огни. Вовка хотел заплакать, но слез не было.

МОСКВА, 1909 год

По Москве всегда ходило множество разных слухов. Одни из них основывались на полудостоверных фактах, о которых власти предпочитали умалчивать, другие представляли собой всевозможные легенды и вымыслы, которые придумывали люди, чтобы объяснить то, чему они не знали объяснения.

Вот уже несколько лет в городе поговаривали о том, что один очень богатый господин, известный покровитель театра и литературы, его сиятельство князь Георгий Сперанский коллекционирует черепа умерших великих писателей и актеров. Уже одно это способно было вселить в умы обывателя ужас в сочетании с любопытством. Но, послухам, этот коллекционер заполучил однажды в свою коллекцию голову знаменитого писателя Александра Кручинского, с судьбой и смертью которого были связаны сотни непонятных и необъяснимых происшествий. Его сочинения порой рассказывали такое, чего обычный человек, как казалось обывателю, не мог придумать, разве только он не заложил свою бессмертную душу дьяволу. Вдобавок ко всему, в Москве начали твориться странные вещи — в доме мецената происходили события, которые стоили рассудка почти десятку людей, находившихся у него в услужении. И, несмотря на то, что платил он щедро, мало кто из москвичей соглашался идти к нему на службу — пришлось выписывать кучера и повара из провинции.

Слухи об украденной когда-то голове писателя Кручинского, наконец, дошли до его внука Николая.

«Какой родственник сможет терпеть надругательство над останками своего предка?» — думал Николай. Он был полон решимости, но не имел никакого понятия, как ему поступить — как именно вернуть голову деда и захоронить ее по православному обряду.

Решение пришло неожиданно. Сегодня он просто придет и потребует вернуть то, что должно покоиться в земле, а не лежать в коллекции.

Мать знала о планах сына. Так же она знала что человек, который хранит у себя череп свекра-гения как реликвию, очень опасен и не щадит никого из тех, кто становится на его пути.

Николай ходил по комнате, готовясь через несколько минут выйти из дома, быть может, в последний раз, когда в дверь к нему постучали.

— Не заперто…

Вошла мать.

— Коленька, — умоляюще проговорила она. — Не ходи туда. Не надо.

Николай остановился.

— Кто-то должен остановить это. Кто-то должен!

— Я боюсь за тебя, сынок. Кучера князя Вяземского нашли с объеденным лицом. А ведь он только на секунду заглянул за приоткрытую дверь.

— Да, я слышал про то, что он рассказывал в трактире. Свечи, черепа, какие-то люди в черных балахонах…

— Съездим к отцу Антонию в монастырь, закажем по дедушке панихиду. Не ходи туда, у меня предчувствие плохое!

— Какую панихиду, маменька! Если и кости-то его не все отпеты, земле не преданы, да в игрищах бесовских участвуют!

— Ох, Господи. Я уж и молебен Спиридону Тримифунскому заказала. Он ведь что хочешь повернет, ежели помолиться с душой... — мать заплакала. — Чувствую, не послушаешь ты меня, все равно пойдешь.

— Пойду... Кто, если не я, сделает то, что должно?

Мать взяла себя в руки, утерла глаза платком.

— Ну что же, видно я не смогу тебя отговорить. Иди, коль решил. И храни тебя Господь.

Она перекрестила сына и поцеловала в лоб. Николай поцеловал мать, оделся и вышел из дома.

На улице было темно. Весна нехотя переползла в конец марта и под ногами вовсю хлюпала вода. Дом князя Сперанского стоял в некотором отдалении от улицы, испокон веку именуемой Солянкой. Его окружал высокий забор с массивными воротами. Окна первого этажа были забраны чугунными решетками Каслинского литья. Перед подъездом раскинулась клумба, которая сейчас была покрыта толстым слоем ноздреватого снега, но летом славилась одними из лучших цветов в городе.

Николай позвонил. За воротами послышался собачий лай, окрик, звон связки ключей. Небольшая калитка в воротах бесшумно отворилась. На пороге стоял дворецкий.

— Что вам угодно? — церемонно осведомился он.

— У меня срочное дело к его сиятельству князю Сперанскому, — ответил Николай.

— Как о вас доложить?

— Мое имя ничего не скажет господину Сперанскому. Доложите лишь, что я настаиваю на встрече. Скажите, что она в его же интересах.

Дворецкий отступил назад, жестом пригласил гостя войти. Они проследовали через двор и вошли в дом. Дворецкий попросил обождать и с легким поклоном удалился. В холле с большими венецианскими зеркалами журчал маленький фонтанчик. В дальнем углу стоял стол с двумя массивными кожаными креслами, рядом — большой кожаный диван. Ждать Николаю пришлось недолго — вошедший дворецкий сказал, что его ожидают, и проводил к хозяину.

Князь Георгий Модестович Сперанский, одетый в пестрый восточный халат, встретил гостя в своем кабинете, стоя возле камина с трубкой в руках. Он осмотрел незваного гостя, судя по выправке, морского офицера, и знаком приказал дворецкому удалиться. Что тот с поклоном не преминул сделать.

— Слушаю вас, сударь, — начал разговор хозяин дома. — Мне доложили, что у вас ко мне дело.

Николай, постояв несколько секунд в нерешительности, проглотил ком в горле и с небольшой дрожью, скорее от волнения, нежели от испуга, заговорил о цели своего позднего визита.

— Ваше сиятельство, — начал он. — Я пришел к вам в столь поздний час, чтобы забрать то, что по праву вам не принадлежит. Думаю, что вы уже сами поняли это. И если вы не соблаговолите прислушаться к голосу разума…

Николай большими шагами направился к столу, на ходу перекладывая перчатки в левую руку, а правой доставая из-под овчинного полушубка револьвер.

— Здесь два патрона. Один для вас, другой для меня, — револьвер лег на стол, гулко стукнув о деревянную крышку. — Мне терять нечего. Выбор за вами. Встретить вам утром солнце или стать еще одним экспонатом вашей дьявольской коллекции.

Князь смотрел на револьвер таким же усталым и равнодушным взглядом, каким встретил позднего незваного гостя. Через несколько секунд он перевел взгляд обратно на молодого человека и, опустившись в кресло у камина, глубоко и с удовольствием затянулся трубкой. По комнате поплыл запах дорогого табака. Николай старался оставаться спокойным — он был готов к любому ответу.

— Мне шестьдесят пять лет, — спокойно проговорил меценат. — За свою жизнь я участвовал во многих рискованных авантюрах. Я вижу, что вы не шутите, но, поверьте, мне абсолютно плевать на ваши угрозы. Однако, прежде чем сказать вам: «Подите вон!», только из праздного любопытства я задам один вопрос. Что именно вы имели ввиду?

Николай посмотрел в спокойные глаза старика и понял, что испугать его не удастся.

— Череп Александра Кручинского.

Сперанский опустил глаза на левый рукав халата, затем медленно поднял их на гостя. От этого взгляда по спине Николая побежали мурашки.

— Почему вас интересует именно это? — с металлической интонацией спросил меценат.

— Я его внук.

В кабинете повисло тяжелое молчание, которое, как показалось Николаю, длилось целую вечность. В этой гнетущей тишине было слышно лишь как утробно стучат большие напольные часы и потрескивают свечи.

— Да. Вы правы. Я почти сразу понял, что совершил ошибку. Большую ошибку. В первую же ночь умерла моя собака. Она провыла всю ночь, как по близкому покойнику, а к утру издохла. Врач сказал, что у нее разорвалось сердце. Через сутки не стало моего кузена Анатоля. Он пустил пулю себе в висок... В той комнате, где после Обряда ненадолго остался череп вашего гениального дедушки. А потом... Много чего еще было потом. — Сперанский замолчал, словно обдумывая какое-то решение. Наконец он произнес: — И знаете, сударь, я, пожалуй, отдам вам то, что вы просите. Вопреки желанию тех, кто замешан в этой истории.

— Вы сказали «обряда»? — спросил Николай.

— Культ «Двенадцать Голов». Несколько лет мне пришлось пожить в Индии. У одного из местных народов есть поверье — разум после смерти не покидает тело дольше, чем душа. Душа выходит из тела сразу, а та сущность, что принято называть разумом, концентрируется в голове умершего. И дремлет там до поры. Жрецы этого народа научились использовать это свойство для своих мистических нужд. Но для достижения некой цели могут быть использованы только вместилища разума с весьма определенными характеристиками. Бывший обладатель черепа должен быть наделен недюжинным талантом в любой сфере, требующей приложения ума, и почти магнетической духовностью. После прохождения через Обряд Посвящения черепа становятся обладателями некой Незримой Силы... — Сперанский хрустнул пальцами. — Это трудно объяснить.

Он положил трубку в золотую пепельницу.

— Кто эти люди, что были с вами, когда всю эту чертовщину увидел кучер Вяземского?..

— Незачем вам это знать! — резко оборвал его меценат. — Я отдам то, что вы просите. Но вы уверены, что справитесь с той ответственностью, что берете на себя? Я спрашиваю об этом, потому что знаю, о чем говорю. Как вы намерены поступить, с тем, что сейчас получите у меня?

— Отвезу в Италию. Дедушка говорил, что Италия его вторая родина. Там череп захоронят по христианскому обряду.

Меценат молча поднялся и подошел к дубовому шкафу. Достав из кармана ключ, он повернул им в замочной скважине и открыл одну дверцу.

— Как бы там ни было, теперь это ваша ноша.

Палисандровый ларец с золотыми углами и накладками появился в руках мецената. Он повернулся и поставил его на стол. Кровь застыла в венах у Николая. Сердце медленно отстукивало ритм. Сперанский достал из складок халата тяжелую связку, отсоединил от нее маленький ключ и повернул им два оборота в замочной скважине ларца. Замок щелкнул. Крышка ларца откинулась. В закрытом кабинете прошелся ветерок — словно кто-то большой и невидимый тяжело вздохнул о непоправимой утрате. Пламя свечей дрогнуло и заколыхалось. В ушах у Николая появился легкий звон. Изнутри ларец был отделан черным бархатом. Послышалось тихое механическое жужжание и со дна ларца начала подниматься подставка, на которой покоился череп, украшенный лавровым венцом из золота. Николай смотрел не мигая.

— Зачем вам это нужно? — наконец смог выговорить он. — Вы задумали посоревноваться с дьяволом, собирая вместо душ головы умерших?

— Может быть и так.

— Но ради чего?!

Меценат усмехнулся.

— На этот вопрос ответил однажды ваш дедушка. Скучно, господа, жить! Скучно и неинтересно. А во что только не ввяжешься от скуки... Но плохо, когда невинное оккультное развлечение перерастает в служение.

— Служение?

— Служение, сударь мой, служение. И в зависимость.

— В зависимость от кого, черт побери! От Бога? От дьявола?

Сперанский грустно посмотрел на Николая. Глаза его старчески слезились.

— Вы молоды и безрассудны, голубчик. Вам еще только предстоит осознать всю трудность и тяжесть понятия «от кого»... И дай вам Бог успеть сделать все, что вы задумали. Забирайте ларец. И постарайтесь скорее воплотить ваш план с похоронами. Помните — этот череп уже не просто часть останков вашего деда.

— Я вас не понял, — Николай постарался произнести это как можно менее вызывающе.

— Череп, который вы сейчас унесете, уже прошел Обряд Посвящения. Теперь он — вместилище Незримой Силы и никто (слышите — никто!!) не знает, в какой момент этой силе настанет время освободиться, и что она повлечет за собой — чье-то счастье или конец света.

— Но у любого дела есть цель. Что вы собирались получить в конце всего этого?

— Я уже и так рассказал вам больше, чем достаточно. Мне придется ответить за то, что я отдал вам череп, равный которому теперь появится не раньше, чем через триста лет.

Меценат осторожно опустил крышку ларца и запер его на ключ. Затем он поднял ларец и вложил его в руки Николая. Николаю показалось, что на его плечи легла невыносимая тяжесть, хотя ларец был легким.

— Возьмите вот это, — Сперанский протянул Николаю венецианской парчи. — Заверните ларец.

Николай последовал совету. Потом еще раз посмотрел в глаза человека, которому все равно, с кем играть — с Богом или дьяволом, и пошел прочь из комнаты.

— Андрей! — крикнул меценат. В дверях появился здоровенный мужик. — Проводи гостя до ворот. Потом с братом зайдете ко мне. А вы, сударь…

Николай остановился возле двери и, обернувшись, посмотрел на Сперанского.

— Остерегайтесь людей со шрамом в левой части лица. Ото лба и до подбородка. — Меценат провел по лицу рукой сверху вниз.

Николай, ничего не ответив, поклонился и вышел из кабинета в сопровождении Андрея. Он весь был напряжен, как пружина, хотя и старался не подавать виду. И только лишь когда за спиной лязгнули засовы массивных ворот, он вздохнул с небольшим облегчением. Но ощущение легкости оказалось недолгим.

Николай шел по пустой улице. Краем глаза он заметил, как будто бы чья-то тень скользнула справа, вдоль домов. Внутри у него все обмерло, он резко обернулся. В трепетном свете газовых фонарей улица была пуста. Николай достал револьвер и спрятал под ларцом, поддерживая его снизу. Так он дошел до дома, постоянно оборачиваясь на шорохи и дуновения ветра. Ночные очертания деревьев, темные переулки, и даже безлюдность улиц — все вселяло тревогу. Дома он не лег в кровать, а просидел всю ночь в глубоком кожаном кресле с револьвером в руке. Главное было дотянуть до утра. Рано утром Николай должен был уехать из Москвы в Севастополь, а оттуда отплыть в Италию.

Сперанский тоже провел эту ночь не в постели. После ухода гостя он призвал Ивана и Андрея, двух братьев-близнецов, вот уже с десяток лет служивших у него. Братья были роста огромного и силы недюжинной. Они спокойно восприняли рассказ хозяина о возможной угрозе и его молчаливый приказ фактически перевести дом на осадное положение. После того, что братья повидали в Индии, вряд ли еще что-то могло по-настоящему напугать их.